Победа стыда над удовольствием

Линн Ханова

Я бы поставила эту книгу на полку между “околокинематографическими” работами Жижека и популярными сборниками серии “Симпсоны и философия”. Видимо, есть два основных способа работы с материалом поп-культуры. Жижек использует его (да и “высокую” культуру, вообще все, что подвернется под руку) для пояснения своих идей (или идей Лакана, или марксизма, и т.п.), апеллируя к тем аспектам общечеловеческой природы, которые хорошо проявлены в этих фильмах, и которые являются почвой для его мысли; не удивительно, что подчас, как только эта мысль отрывается от земли, само произведение быстро исчезает из виду. Составители попсовых сборников обычно берут какую-нибудь расхожую философскую теорию с достаточно лаконичным названием, и, не гнушаясь натяжками, иллюстрируют ее титульным произведением искусства, то есть занимаясь откровенным “вчитыванием”.

230

Пройти между этими Сциллой и Харибдой – занятие не для слабонервных. Еще рискованнее – попытка легитимировать в академическом пространстве культурные материи, традиционно считающиеся недостойными. Не просто недостойными изучения – недостойными “приличного человека”. Тот же Жижек обрел репутацию шута от философии, привлекая к своим рассуждениям Симпсонов и Линча. В этом смысле книга, конечно, подвиг: всерьез и качественно рассуждать о хоррорах, порно и черных комедиях у нас пока мало кто пробовал.

Проблема в том, что Жижек, внося в приличную философскую аудиторию какую-нибудь гадость – оторванное ухо, или порносцену, или рекламу кока-колы – не делает разницы между Тарковским и Вачовски, дешевым порно и оперой. Он по-хорошему тотален, ему сгодится все, что служит его интересам. Павлов действует не как философ, преследующий собственный интерес, а как исследователь, и вынужден следовать за предметом: он увлекается классификациями, блестяще раскладывает по полочкам фильмы, тропы, образы, стратегии интерпретации и способы говорить о кино. Этому сопутствуют тонны поднятого культурного бэкграунда, помещающие описываемое в контекст, позволяющий понять, как все это воспринималось, почему оно воспринималось именно так, и к каким последствиям привело, откуда растут уши у той или иной трактовки или жанрового деления, “и что за чем идет”.

В результате получился такой обширный академический приквел, ликбез или рамка к Жижеку, которого, оказывается, почти невозможно по-настоящему читать без обширного знания истории и социологии массового кинематографа. Этого знания здесь – бездны, не успеваешь пополнять список “must see” и начинаешь действительно гораздо лучше понимать, чем “Глубокая глотка” отличается от современной порнографии, или почему все-таки “Гражданин Кейн” – культовое кино. Но этот анализ небеспристрастен, и Павлов с оговорками, но принимает классическое различение “высокой” и “низкой” культуры не как методологическое (чтобы очертить свой предмет), а как объективное.

Я попробую объяснить, что меня в этом смущает. Недавно преподаватель и aca-fan (фанат, также занимающийся академическими  исследованиями поп-культуры, или же академический исследователь, вовлеченный в фан-сообщество) Лиз Экхарт в своем Tumblr получила гневное сообщение от анонимного читателя: “Когда вы уже перестанете говорить так, как будто смотреть порно – это нормально?!” Лиз пожимает плечами и отвечает: “Что тут сказать. Да, это нормально?” Павлов изучает порно, но отнюдь не считает, что смотреть его и дрочить – нормально. Он никогда этого не делал, или пробовал, но ему не понравилось. И вообще, это недостойно интеллектуала. Интеллектуала достойно строить классификации и интерпретации.

В каком-то смысле, это правильно. То есть текст, написанный исследователем с четким представлением о своем классовом сознании – само по себе редкость в наших академических кругах, и не пытаться притворяться пролетарием – единственное, что может сделать рафинированный интеллектуал Павлов в такой ситуации. Но, как он сам и говорит, постмодернистская позиция всегда предполагает, что от интерпретатора зависит, вычитает он в своем материале Лакана, Деррида или Жижека. Он изначально в привилегированной позиции. Оправдать художника, как известно, может только искренняя любовь к своему творению. Но интерпретатору нужна сверхзадача, некий результат, предвосхищенный выбором оптики; но автор этой книги – не критик идеологии, не марксист, не фрейдист и не деконструктивист (и даже не жижеки… -ст? -анец? Жижекистанец.), у него такой сверхзадачи нет, и поэтому как социолог и историк культуры он интереснее, чем интерпретатор. А у социолога и историка всегда чистые руки. Вот почему, хотя и являясь в академически-социальном смысле прорывом, книга Александра Павлова вряд ли сможет дать начало русской школе исследований поп-культуры – разве что в качестве провоцирующего антипримера: он уходит из-под удара сам, но не избавляет свой предмет от стигмы.

GU_cover_Павлов-R

 

В этом смысле риска в этой книге гораздо меньше, чем в трансгрессивных опытах Жижека, нечувствительно скользящего по уровням культуры. Павлов действует как образцовый классический ученый – хладнокровно, не морщась, в резиновых перчатках и пластиковом комбинезоне из “Американского психопата” ворошит испражнения культуры, чтобы описать ее привычки, режим и рацион питания. Постыдное удовольствие остается постыдным. Тем выше пафос ученого, самоотверженно спустившегося с академического Олимпа в подземный мир “плохого” кино, чтобы вернуться обратно с сокровенным знанием: почему же все-таки “это” любят, как работает сознание этих морлоков, кто они, откуда пришли и куда идут. В результате получается восхитительно сложный, детальный и интереснейший анализ инопланетной культуры. Недаром большая часть социологического материала относится к Америке, которая, как ни крути, заговор картографов.

Павлов – ученый, но не фанат. Он способен признаться в любви предмету, обыкновенно считающемуся недостойным – the love that dare not speak its name – но перестать стыдиться этой любви ему не удается.


0