Андрей Ашкеров: “Ничто большое уже невозможно”

Представляем вашему внимаю третью, заключительную часть интервью с самым интересным современным философом в России Андреем Ашкеровым. На этот раз Андрей Ашкеров поделился с Вашим МакГаффином своими мыслями об Интернете и телевизоре, ностальгии, «Южном парке», «Реутов-ТВ», философском троллинге и… снова о Жижеке.

  – Уже общим местом стало разделять Россию Интернета и Россию телевизора. Мне кажется, что современная культура, тяготеющая к Интернету, в действительности не так уж далеко отсела и от телевизора.

Скажу больше, не только не отсела, но продолжает воспроизводить структуру телевизора в Интернете. Фейсбук и другие социальные сети – это не только попытка стать самому себе медиа, но и попытка воспроизведения в личном качестве роли телеканала. Ведь участие в социальных сетях – это воспроизведение телевизионных функций. Это одновременно и режиссура, и написание подводок, и подбор аватарок, картинок, и маркетинг, и собственно позиционирование. Это свидетельствует о том, что телевизионная культура намного важнее для поколения Интернета и России Интернета. Более того, Россия Интернета несет в своем сознании структуру телевидения. Происходит это не потому, что у каждого есть любимые передачи, а потому что отсутствует возможность по-другому представить себе жизнь в социальных сетях.

– Я думаю, это связано с выдуманным ностальгическим чувством поколения, выросшего на телевизоре и отказывающегося от телевизора, но вместе с тем оно цитирует его и, по большому счету, живет за его счет.

В нашем «масскульте» сатира исчезла. Фигура какого-нибудь Петросяна отвратительна именно тем, что она продуцирует лженародность и одновременно блокирует возможность сатирического. К тому же «петросяния» вытравляет воспроизведение самой народной культуры. «Петросянию» дополняет сентименталистский тренд, когда все обливаются слезами над заведомым целлулоидным вымыслом, причём количество слёз прямо пропорционально количеству целлулоида. Даже эстетика трэша в России – это сентименталистское умиление жизнью «подлых», маленьких людей, которые предстают такими насекомыми, которые ведомы только самыми базовыми инстинктами.

– А что Вы скажете про сериал «Южный парк»?

Он на самом деле содержит множество реминисценций и аллюзий. Это шоу напоминает мне «Гегеля за 90 минут». Плоские физиономии героев как нельзя лучше соответствуют тренду: размазать по блюду всю историю мировой культуры, чтобы явить миру ее в скабрезной, но легко понимаемой форме. И избежать при этом срыгания плохо переваренной информацией. Хотя многое в сериале представлено в виде сатиры. И это несомненный плюс. Кстати, «Южный парк» – пример того, что сатира, даже самая циническая – это в каком-то смысле продолжение романтизма. Классический романтизм связан с представлением о героической роли субъекта в изменениях каких-либо объектов. Цинический романтизм – другой. Он предполагает веру в неуклонную дегероизацию героев и неизменность этих объектов, с которыми они сражаются. Герои оказываются меньше самих себя, но подрывают то, что их окружает даже больше, чем если бы они были преисполнены романическим культом героического в истории. Плоские физиономии героев «Южного парка» – символизируют одновременно архетип и насмешку над ним. Это соединение гарантирует утилизацию поп-идолов, которые в «Южном парке» становятся пародиями на самих себя. Как например, утилизировали Майкла Джексона. Миф Джексона не закончился совсем, но стал плоским как наклейка, а следовательно утратил возможность к воспроизводству: физическая смерть наступила, как нередко бывает, позже символической.

– Но есть и другой пример «2х2»…

Даже канал «2х2» продуцирует этот сентименталистский мотив настоящего патентованного детства. Поместим наших детей – в том числе давно выросших – в контекст правильной детской образности. И чем старше дети, тем больше они могут быть зациклены на этой образности, вплоть до психоделлического «впадения в детство». Это характерно для хипстеров, которые разрушили монополию Майкла Джексона на то, чтобы быть единственным Питером Пэном эпохи. Впадать в детство – теперь привилегия поколения, которое не хочет быть новым и выбирать «Пепси». Наоборот, хипстеры обращаются к хорошо забытому старому, стремясь завладеть всеми упущенными возможностями их предшественников. Они превращают в промышленный процесс и пускают на конвейер практику, которую я называю «инставрацией». Упущенные прежде возможности предстают для них пакетом услуг, который – в виде бонуса – преподносится им при рождении. Статус инновации оказывается сугубо техническим. Новое – это всего-навсего более удобный сервис. Однако это поколение недооценивает, что старыми возможностями можно завладеть, если ты живёшь своей жизнью, а это искусство диалога со смертью. Однако смерть превратилась в платёжную опцию. Все благотворительные фонды действуют по принципу: «Заплати сегодня за жизнь кого-то, чтобы завтра кто-то заплатил за твою». К тому эе гаджеты заменяют божественный нектар с амброзией и создают иллюзию гарантированного бессмертия.

– А как вам проект «Реутов ТВ»? Как мне кажется, он продолжает традицию сократического троллинга, пусть бы и с иными целями.

В абсурдистском вызове ведущих «Реутов-ТВ» присутствует провинциальная убеждённость: ничто большое в нашем мире уже невозможно. Это такой новогиреевоцентристский взгляд на мир, по логике «моя хата с краю», как в другом похожем проект – журнале «Милый друг». Суть этого взгляда примерно такая: ничего большого не прорастает, мы сами не выросли, к сожалению, а теперь нам остается только стебаться. И это очень опасная позиция, поскольку карлик может затоптать любого великана. Но ещё хуже, что может не заметить, в какой мере сам является великаном. «2х2» и «Реутов-ТВ» – это жалость к несостоявшимся самим себе.

– А как Вы вообще относитесь к троллям?

Если что-то и спасет нашу публичную культуру – и в том числе телевидение, – то только тролли. Троллинг – единственное противоядие сентиментализму. Сейчас тролли есть, но существуют либо в форме официоза, ярким примером которого выступает Михаил Леонтьев (кстати, сам внешне похожий на тролля), либо в форме «Реутов-ТВ» или сетевых хомяков, объединивших просветление с бешенством. Троллинг нужен и он будет. Другое дело, что он не может существовать в форме импортированного продукта. И это беда нашей публичной культуры. Она принципиально не обзаводится собственными форматами, а когда такие попытки все же имеют место, они оборачивается ужасным матрешничеством и балалаечничеством. Философ – это тролль. Почему? Да потому что все, что делает философ – это предельно неудобно. Философ не позволяет ни трудоустроиться ни просто устроиться в мире. Но не любой тролль – Сократ. Философа отличает от обычного тролля то, что он опасен прежде всего для себя, поскольку себе и бросает вызов. Тролль ограничивается предъявами в адрес других. Кстати, если по отношению к философу возможен троллинг, то это не философ. Значит его вызовы самому себе уступают внешним атакам. При этом тролль – уязвимая фигура, если вспомнить, что большинство троллей – продюсерские проекты. Без продюсирования тролль – и не тролль уже, а задрот, компенсирующий невозможность соприкосновения с другими, желанием их зацепить. Делать одновременно проект «Кто делает философию в России» и публиковать материалы в духе желтой прессы на коленке можно, только если тебя кто-то поддерживает. Ведь известно, что за тем же Алексеем Нилоговым стоял близкий к Кремлю политтехнолог Олег Матвейчев.

– А Жижек – тролль?

Жижека троллем делает не то, что он говорит, а его способность конвертировать говоримое в деньги. Этим (улыбается) он по-настоящему всех троллит. И я не против такой конвертации. Говорят, Жижек получает по 20000 евро за лекцию. Это определенное признание. Но для классического тролля словенский философ слишком зануден и слишком снабжает свои высказывания большим количествам отсылок. Жижек – переходная фигура между троллем и задротом. Он не тяготеет к афористичности, а тролль должен быть афористом. Тем не менее, словенец неглупый человек, но интерес к нему обусловлен тем, что действие происходит на фоне пожарища, оказавшегося на месте бывшей Югославии. Жижек напоминает обгорелая печная труба в перспективе дымящихся руин некогда существовавшего культурного пространства, и эта труба интересна как напоминание о былом.

– Ключевой областью культуры сегодня стало кино. Почему это произошло, ведь не видео, не сеть не положили, на мой взгляд, этому предел?

Кино сделало возможным проект Возрождения. И оно остаётся главнейшим из искусств (помимо, конечно, «искусства продаж»), если мы понимаем культуру как мироустроение. При этом человек предстает как творец, относящегося к мировым пространствам как к строительной площадке. Сами понимаете, однако, что ничто не вызывает таких перекосов, как попытка найти центр мироздания или пуп земли. И ничто не оборачивается такими разрушениями, как жизнь-в-строительстве. К примеру, Возрождение окончательно обрушило многие традиции Античности, прежде всего религиозные – сакральные изваяния стали всего лишь эстетическими объектами, «чистейшей прелести чистейшими образцами». В кинематографе живет искусство Возрождения, которое начиналось с линейной перспективы, с возможности посмотреть на мир глазами Другого. Кинематограф выражает новый уровень соединения жанров, как и новый уровень строительства самой жизни. Это значит оно позволяет сохранять соблазн наличия человека-творца, который занимает место бога – окружность его везде, а центра нет нигде. Что касается меня, то мне кинематограф интересен не с точки зрения распределения жанров, а с точки зрения соединения визуального и словесного. Имеется в виду само это соединение. Любое кинематографическое произведение содержит это соединение. В кино нет отдельно слов и отдельно картинки. Было время, когда я увлекался «психологическим» кино, кино, которое продолжает традиции театра и нетеатральными средствами делает лучше, чем театр, то есть то, что и должен театр делать. Это условно Бергман, Антониони. Но «психологический» кинематограф себя исчерпал.

– И Тарковский тоже? Ему недавно стукнуло бы 80… Отмечали юбилей.

Я не хочу хвалить Тарковского за то, за что его обычно хвалят, то есть за демонстративную аполитичность, которая выражает определенную политическую позицию. Я не нахожу ничего выдающегося в его планах, медитативности. Все это уже было до него в «психологическом» кинематографе. Тарковский мне интересен только одним. Он может выразить некую феноменологию. Через его кино можно ощутить некое явление. Он дает возможность осуществить себя явлением. Это, например, запахи, ожившие воспоминания, вещи из биографии. Это ландшафты, которые живут своей жизнью. Это люди, которые даны как объекты. Здесь и коренится настоящий кино-опыт – человек дан как тело, не как субъект, а как объект, который живет собственной жизнью, и эта жизнь совсем не сводится к словам, которыми это тело обменивается с самим собой или с другими. Тарковскому удалось соединить гиперреализм и психологизм. Психологизм не сводится к потоку сознания. Психологизм – это возможность соотнесения сознания и тела, возможность реализации сознания как тела. И это я у него прочитываю. Самое интересное в кино сегодня это то, как переопределяются жанры. Кино о совершенстве техники вместило в себя, например, пышный мюзикл. Так произошло слияние жанров. Нет никакой преемственности, очень много разрывов и пересечений в определении жанров. Это и есть то, что по-настоящему интересно в истории кино. У меня у самого был замысел документального кино.

– Андрей, по крайней мере, раньше Вы исповедовали стиль «трэш-дендизм». Что такое?

Это действительно более не актуально. Трэш-дендизм – такое хорошее словосочетание, которое было уместно вписать в свою биографию. Используя это слово, я скорее пытался что-то зашифровать, нежели что-то расшифровать. А вообще трэш-дендизм – это возможность из сора создавать произведение искусства. Денди, в конечном счете, создает произведение искусства из самого себя. Трэш-денди не стесняется воспринимать как сор что-то в самом себе. Отсюда и трэш-дендизм.

– Какую же стилистику Вы избрали для себя сегодня?

Сегодня супермодная стилистика – это новая естественность. Я сейчас пропагандист новой естественности, но не как обращения к сермяжности и новой фольклорности. Естественность – это открытие и реабилитация тех неожиданных сочетаний, тех примесей, которые в нас есть и которым мы обязаны своей идентичностью. Мы все состоим из примесей и новая естественность – это всегда гибридность, но не нарочитая. Одно время меня интересовала культура фриков и мне – против моей воли – навязывали игру с образами этой культуры. Сегодня на смену того, что считалось ещё год назад культурой фриков приходит новая культура святости. При этом ничего не меняется, кроме изменения оценок. То, что казалось блажью, раскрывается как результат способности к самоограничению. Фрики были декоративной частью общества, позволявшего себе слишком много блажи. Они скрывали эту блажь или преобразовывали её в стилистический маньеризм. Однако тот градус блажи, который был в нулевые и девяностые общество уже не может себе позволить. И фрики либо исчезнут, либо покажут, что они-то всё это время и были настоящими святыми. Это проступает сегодня за прежней экстравагантностью. Хотя и по сей день актуален принцип: «Для того чтобы продолжать оставаться живым соловьём, нужно казаться механическим».

– Вы занимаетесь альтернативами культуры? Какими именно?

Я очень люблю «живую жизнь». Я не собираюсь специально возводить пошлость на пьедестал, чтобы потом ее опрокинуть с пьедестала. Это слишком просто. Но меня интересует археология тех жизненных форм, которые оказались вытеснены и забыты, которые где-то существуют, но, вероятно, прорастают. Я занимаюсь археологией несостоявшихся альтернатив, забытых или превратившихся в нечто совершенно иное так, чтобы оставаться невидимыми.

– Например?

Например, история женщин-травести, старых актрис, которым по 70-80 лет, игравших когда-то играли мальчиков. Это огромный мир! Или история советского мюзик-холла, или ночная жизнь советских времен – «Коктейль-холл» на Горького не прекращал работу даже в октябре 1941 года, когда немцы были совсем рядом. Все это – несостоявшиеся альтернативы, которые нужно хотя бы попытаться откопать.

– Ну, а чему тогда это альтернативы?

В современной культуре, если не превращать Ренессанс – и человека как его идола – в религию, нет центрообразующих объектов. Это не значит, что все вокруг стало сетевым и текучим, ячеистым и пластичным. Однако сама идея центра центрального места больше не занимает.

– Может быть, популярная культура возрождает идею центра. Центрация вокруг айфона?

Не стоит забывать, что недавнее обрушение капитализации компании «Эппл» – ещё и свидетельство того, что происходит в культуре. Я не люблю айфономанию. Во-первых, из-за преувеличения возможностей. Во-вторых, поскольку это сведение жизни к дизайну. Я не очень чувствую жизнь внутри телефона. Это иллюзия бессмертия, почти такая же, как, например, иллюзия расовой чистоты. Они легко узнают друг друга. Они сами по себе медиа и медиумы. Мне не очень нравится иллюзия такого бессмертия. Айфон становится атрибутом новой избранности, новой расовой чистоты. С надеждой на бессмертие, но уже не посредством «заветной лиры», то есть творчества, а посредством попадания в сеть. Однако нет ничего печальней профайлов мёртвых людей. Не стоит об этом забывать.

– Ну, центральным местом современной культуры, наверное, могли бы стать котята. Известен мем «Если не Путин, то кот». Это вроде как очень модно. Или это – уже прошлый век?

Прошлый, прошлый, именно! Сейчас уже модно другое. Сейчас одновременно существует несколько мод. Это мода на гигантских улиток, величиной с цыплёнка. Они выступают как еда и как тамагочи. Надоела – можно съесть. Не надоела – корми пока не надоест. Такая улитка как метафора души современного горожанина. Состоящей целиком из циклов поглощения и испражнения. Ведь все, что делает улитка сводится именно к этому. Вторая мода – мода на заведение искусственных детей. Заводятся куклы, похожие на настоящих младенцев, у них даже покровы из специального латекса – под настоящую человеческую кожу. С ними фотографируются, покупают для них одежду, называют определенными именами. И это может делаться при наличии живого ребенка. Подобные суррогатные дети и суррогатность отношений продолжают совершенствоваться. Не исключено, скоро они начнут дышать, требовать грудного молока и проситься на горшок..


0