Реализм в «Южном парке»

Константин Аршин

Мультипликацию в нашей стране принято считать жанром, который интересен либо детям, либо высоколобым интеллектуалам. Третьего варианта отечественная мультипликация не предусматривала. Она создавала либо «Чебурашку», либо «Ежика в тумане». Жанр так называемых мультфильмов для взрослых был практически неизвестен. Также неизвестен ей был и такой класс мультфильмов, как сериалы. Попытки советских режиссеров создать нечто похожее на мультипликационный сериал ограничились 16-серийным «Ну, погоди», каждая серия которого была маленьким мультипликационным шедевром, но никак не массовой продукцией, творимой по конвейерному принципу, как то делали на Западе.

Принцип шедевральности в Союзе был поставлен во главу угла. Отсюда всемирное обожание продукции отечественных мультипликаторов и ее полнейшая неспособность конкурировать с западными продуктами. Если подобная аналогия может быть применима, то продукт советской мультипликации отличался от продукта западной, как продукция средневековых цехов отличается от продукции современных фабрик. Качество продукта первой никак не могло компенсировать количество товара выдаваемой второй. Тем не менее, а возможно именно благодаря этому, современные западные мультипликационные сериалы, ориентированные на взрослых, служат вполне себе эвристическим инструментом для постижения объективной реальности, которая дана современному человеку в ощущениях.

Природа зла

Одним из таких сериалов, который можно по праву считать неисчерпаемым источником истин о современности, является американское шоу «Южный парк». Несмотря на то, что художественные достоинства продукта стремятся к нулю[1], это не мешает ему служить зеркалом, в котором отражаются и находят свое решение проблемы, подчас неразрешимые для современного мирового сообщества. И причина этого достаточно банальна: авторы сериала основывают сюжетные ходы, то есть те перипетии, которые переживают герои, на том понимании человека, которое лежит в основе современной западной цивилизации. То есть из предположения о том, что человек по своей природе – это принципиально порочное существо, в силу принципиального повреждения своей природы творящая лишь зло.

Чем же тогда объясняется присутствие добра? Западные философы Нового времени считали, что добро в настоящем мире происходит от укрощения злой природы человека. Будто бы на человеческую особь в процессе цивилизации накладывается узда, которая хотя и не усмиряет полностью гнусные инстинкты, тем не менее, делает порождаемые человеком материальные и нематериальные предметы менее наполненными злом. И чем меньше зла в порождаемых человеком предметах, тем более добрым является сам человек.

Безусловно, подобная трактовка природы человека имела одно важное логическое противоречие, которое философы не могли разрешить. Дело в том, что силой, чьей задачей и считалось исправление порочной природы человека, многие признавали коллектив, который, якобы творя культуру, и очищал душу человека от изначальной скверны. Но еще с XVII столетия общепринятой стала концепция общественного договора, базировавшаяся на убеждении существования некоего контракта между первыми людьми, захотевшими жить в мире и безопасности. Именно общественный договор был «замковым камнем» государственности, благодаря чему и стала возможна «культура» как облагораживающая деятельность по исправлению человека.

Незадача состояла в том, что «общественный договор» заключали люди, которые еще не подверглись облагораживающему воздействию коллективной «культуры». А это в свою очередь означало признание самого общественного договора изначально сопряженным со «злом», а все, что создавалось на его основе, содержащим в себе элемент «вражды».

Хотя, безусловно, сам продукт общественного договора, а именно государство, вполне соответствовал человеческой природе. Но соответствовало именно злой ее природе, а не доброй. Вероятно, отсюда и рождался руссоистский миф о повреждении изначально благой человеческой природы, что и потребовало создания государства, и позднейший марксистский миф об исчезновении государства в процессе перехода от социализма к коммунизму, который был воспринят анархистскими мыслителями как утверждение о необходимости немедленной отмены государства. Ведь только после этого акта человеческая природа избавится от разрушительного гнета и сможет пусть не полностью, но все же восстановить свою изначальную благость.

Таким образом, двойственность государства, если рассматривать его в моральных категориях, не заметить невозможно. С одной стороны, оно представляется институтом враждебным человеку, тянущим его на дно греха и морального распада. С другой стороны, только в рамках государства человек может, пускай и несовершенным способом, спасти себя, избавить от распада собственную личность и очистить душу, получив божественную благодать хотя бы и в форме материального благополучия. Каким образом это происходит в западном обществе, в наиболее яркой и даже гротескной форме представлено в сериале «Южный парк»[2], особенно в тех его сериях, которые касаются не внутриполитических проблем Америки, а ведь посвящен «Южный парк» не только внутреннему состоянию Соединенных Штатов Америки, но и их внешнеполитическим авантюрам.

Когда волк возляжет с ягненком?

Мы рассмотрим два эпизода сериала. Каждый из них по-своему проливает свет на теоретический подход в международных отношениях, именуемый «реализмом». Наиболее яркой иллюстрацией душеспасительной роли США в мире выступает серия «Южного парка», в которой герои телешоу Картман, Стэн и Кайл по ошибке выписывают себе на родину эфиопа. Соблазнившись социальной рекламой, в которой был представлен призыв присылать деньги голодающим детям Африки в обмен на японские электронные часы, три друга перечисляют пять долларов по указанному адресу. Однако в коробке, которая была им вскоре доставлена, оказывается отнюдь не ожидаемый ими японский хронограф, а маленький эфиоп. Худой чернокожий паренек тут же получает имя «кошмарный Марвин» и остается жить у Картмана вроде домашнего животного.

И, что важно, никто из жителей города не обращает внимание на новоприбывшего, воспринимая его появление исключительно как что-то само собой разумеющееся. Причем в городе нет ни одного чернокожего за исключением повара Шефа, работающего в школьной столовой. Даже мать Картмана совершенно не воспринимает появление нового жителя своего дома как событие экстраординарное. Впрочем, и исчезновение своего сына, которого правительство отправило в Эфиопию вместо «кошмарного Марвина», каким-то образом перепутав двух мальчиков, не выводит ее из равновесия. Она начинает воспринимать чернокожего паренька как своего отпрыска, тем более что и требует он от нее точно того же – еды в немыслимых количествах.

Итак, в чем же причина того, что к «кошмарному Марвину» общество «Южного парка» относится иначе, чем к собственным представителям, и в то же время не считает его появление противоречащим мирному течению окружающей пасторальной жизни? Ответ на этот вопрос дал один их классиков политического реализма Ганс Моргентау. В своей статье «Moral Blindness of Scientific Man» он писал следующее: «Человек как актор на политической сцене совершает определенные поступки в нарушении этических принципов, которые бы он не совершал или, по крайней мере, не совершал бы так часто и повседневно в своей частной жизни. Здесь он лжет, сбивает собеседника с толку, предает; и делает он это достаточно часто. И здесь он совершает это, если вообще совершает, только как исключение и только в чрезвычайных обстоятельствах»[3].

Действия, которые осуществлялись американцами над несчастным эфиопом, производились в сфере, которая для жителей «Южного парка» была отнюдь не частной сферой: это была сфера политическая или, если использовать терминологию немецкого философа Юргена Хабермаса, сферой «общественности». Но почему же Марвин не следует примеру американцев, а ведет себя не в пример лучше? В чем же дело?

Если следовать той логике объяснения поведения частных лиц в обществе, которой придерживаются многие социологи, то причина этого заключается в том, что американцы – представители более высокоразвитой цивилизации. Как следствие у них существует, пусть и неосознаваемое, реальное разделение между личной и политической моралью: последняя и несет на себе родимые пятна более диких времен – времен, когда человек человеку был волком, а одно племя не мыслило иных форм отношений с другим племенем кроме войны. Здесь необходимо прояснить, что и Марвин не без греха. Он точно также воспринимает окружающее его сообщество американцев сквозь призму политической морали собственного общества, позволяющей ему лгать и предавать.

С течением времени «процесс цивилизации» приведет к торжеству идей личной морали над идеями морали политической. Если быть более точным, то идеи первой восторжествуют в политике. И вот тогда «лев возляжет с ягненком», и международные конфликты прекратятся. Единственное, о чем молчат социологи, каким образом это должно произойти и каковы механизмы установления данного рая на Земле? Однако на этот вопрос отвечают авторы «Южного парка» на примере отправленного американским правительством в Африку Картмана.

Продолжение следует…

[1] О художественных достоинствах «Южного парка» в сравнении с другими мультипликационными сериалами см. текст, публикуемый в «Последнем Киносеансе»: Вайнсток Д.Э. «Это уже было в “Симпсонах”! “Южный Парк” как дифференциальный знак».

[2] Нужно сказать, что существует и русская традиция политического прочтения «Южного парка». См.: Павлов А.В. «Южный парк», сортирный юмор и либертарианская политическая философия // 25.08.2009. Однако мой подход отличается от подходаАлександра Павлова тем, что в то время как он описывает идеологическую позицию авторов сериала, я пытаюсь рассмотреть те темы мультфильма, которые непосредственно являются иллюстрацией определенных теорий и не вполне связаны с конкретными идейно-политическими убеждениями создателей шоу.

[3] Morgenthau H. Moral Blindness of Scientific Man // Art R.C., Jervis R. (eds.). International Politics. N.-Y., 1996. P. 7..


0