Ранго освобожденный

Яков Шустов

На страницах своей повести «Круглые сутки нон-стоп» Василий Аксенов рассказал забавный эпизод про «бунташный» 1968 год со слов одного американского профессора литературы: «Однажды читаю я лекцию, и вдруг распахиваются двери, и входит отряд “революционеров”. Впереди черный красавец, вожак». Короче, велели эти ниспровергатели преподавать исключительно «только революционного поэта Горького, и никого больше». К сожалению, далее повествование уходит от самого первого и естественного вопроса «Почему Горького?» И действительно, почему? Дело в том, что среди американских расовых бунтарей 1960-х «русский поэт Макс Горький» был широко известен и любим за почти единственное стихотворение – «Песнь о Буревестнике». Причём за единственную фразу «Черной молнии подобный».

gorkiy

Видимо, «черный красавец» – необязательно тот, что навязывал свой литературный вкус аксеновскому профессору, но духовно ему близкий – стал с годами куратором Квентина Тарантино и сподвиг его на блокбастерскую фильму «Джанго освобожденный», где строка Макса Горького про «черную молнию» отливается в кинематографическом граните весомо, грубо и зримо.

О фильме и его корнях написали много. И о том, что кроме имени главного персонажа и кусков саундтрека с подлинным «Джанго» Серджо Корбуччи 1966 года тарантиновский фильм ничего общего не имеет. И про влияние «блэксплуатейшна» – бюджетных боевичков семидесятых, где хорошие черные рвали плохих белых (или плохие черные рвали плохих белых), как черные Тузики белые грелки. Но если все-таки что-то добавить к уже сказанному о пращурах «Джанго», то можно сказать, что ближе всего он к «Джанго: Возвращение» 1987 года, снятого уже не Корбуччи, а Россети. Там присутствует крупномасштабное освобождение угнетенных пеонов от гнёта русского аристократа Орловского, классово близкого персонажу Ди Каприо.

Если искать интеллектуальные корни «Джанго освобождённого», так это в почти забытом ныне фильме «не для всех» немецкого режиссера Райнера Вернера Фассбиндера «Уайти» 1970 года. Там воспитанный как белый, чернокожий юноша уничтожает с брейвиковской методичностью семью плантатора, забирает себе в качестве приза Ханну Шигулу и уходит в пески, чтобы стать «белым и мертвым». То есть сохранить свою новую идентичность ценой жизни. Освобождение Джанго тоже, в принципе, не освобождение, а перерождение в белого человека. У Джанго нет ничего своего исконного. Он весь в «белом тренде». От прикида «валета», до бороды императора Максимилиана. Это перерождение даже не в белого человека, а в его мифологическую ипостась – удачливого зоррообразного ковбоя. Уничтожение белых онтологически входит в действо такого перерождения, так как наличие белых предыдущей генерации «белых-белых» ставит под сомнение легитимность его реализации как нового «белого-черного».

До «Джанго» я думал, что хуже бекмамбетовского фильма «Линкольн: охотник на вампиров» хуже снять ничего нельзя. Там черных тоже освобождают, но этим занимается актёр, загримированный под молодого Линкольна с топором. Этот чудовищный закос под «актуальный голливудский кинематограф» смотрится как чрезмерно затянутый рекламный ролик про американский универсальный топор и его уникальные возможности. Единственное, что еще можно заметить об этой эпической ленте: ортодоксальные белые там удивительно напоминают белых из советских пропагандистских агиток про Гражданскую войну в России. Казалось бы, такое каламбурное совпадение можно было списать на то, что Бекмамбетов как-никак рожден в СССР. Но нет. И в «Линкольне», и в «Джамбо» белые бичуют черных с энтузиазмом атамана Бурнаша из «Неуловимых». Но у Тарантино априори не может быть советского опыта. Однако на преемственности кино-агитпропа стоит остановиться попозже – после того как мы выясним, чем же так плох «Джанго» и современный американский кинематограф вообще.

Причины абсолютной несмотрибельности тарантиновского фильма кроются в глубоком кризисе американского «большого кино», которое всё больше и больше напоминает «умный дом» из рассказа Рея Брэдбери «Будет ласковым дождь», где жильцы давно погибли в ядерном Армагеддоне, а однажды запущенный кибернетический механизм дома готовит им кофе блинчики, стирает одежду, кондиционирует воздух и т.д. Дух «фабрики грёз» из Голливуда лет 15 как выветрился окончательно, и головокружительные эффекты в сочетании с убогими и вторичными замыслами производят впечатление мельтешения в кадре неких ведомых только авторам сущностей. Какие уж тут «грезы»? В лучшем случае «белогорячечный трип». Это тотальное мельтешение никак необъяснимо с психологической точки зрения. Единственным объяснением может быть то, что жизнь в современных Штатах беспросветно тосклива, а наркотики запрещены, и поэтому все эти резкие скачки в пространстве – нечто вроде виртуального наркотика-плацебо. Сублимация трипа.

Возможно, для конвейерных рабочих и лиц, занятых в сфере пищевого обслуживания такая деструкция мозга и безвредна, но для интеллектуалов крайне опасна. Взять отечественных, например, экспертов. Мы постоянно удивляемся, что за продукт они нам выдают в качестве своего экспертного мнения. А это мысль их, как Лара Крофт, несётся по спиральному спуску, жонглируя хрустальным черепом. Постоянный просмотр блокбастеров и фактическая подмена ими повседневной культурной жизни делает экспертное восприятие окружающего адекватным не реальности, а виртуальности, причем моделируемой по законам «экшена».

django16bit

Незадолго до «Джанго» я посмотрел еще в случайном порядке «Джону Хекса» и «Президент Линкольн: Охотник на вампиров», тоже про борьбу с рабством. В «Джоне Хекс» некое загробное существо, приведенное в такое состояние рабовладельцами-конфедератами, мстит своим мучителям всеми доступными методами. А заодно спасает федералов от обстрела из трехствольной пушки огненными шарами. Фильм чудовищно убог, полон каких-то затертых штампов, а также повторов повторов, по идее, должных вызвать у зрителя радость узнавания, но на поверку вызывающих отвращение, как навязчивый спам. В довершение схожесть белых злодеев с беляками, фашистами и басмачами советского кинематографа делают фильм окончательно рвотным.

«Президент Линкольн: Охотник на вампиров», как я понял – полуторачасовая реклама топоров. Использование этого хозяйственно-бытового предмета для массовых убийств роднит молодого Авраама Линкольна с его далеким по расстоянию, но близким по времени, питерским коллегой Родионом Раскольниковым. На этой параллели достоинства фильма заканчивается. А атака конфедератов-вампиров до абсурда схожая с атакой зомби-каппелевцев из «Чапаева» вызывает желание привлечь Бекмамбетова за плагиат. Увы, это невозможно, теперь это называется ремейком.

Ещё одного Линкольна, на этот раз без топора, скреатировал намедни Стивен Спилберг. Его «Список Линкольна» удивительно напоминает снятые в период позднего совка жития всяких коммунистических и протокоммунистических предтеч. Эти сколь же затянутые и столько же правильные эпопеи особенно были характерны для национальных кинематографий Союза. Скорректированные с партийной линией диалоги, идеально округлые фразы-цитаты, напоминающие камушки изо рта Демосфена. С героем, снабженным характеристикой «хоть в ЦК» и обязательной внутренней борьбой идеального с перфекциональным. Эти идеологические «илиады» преследовали нашего зрителя с теле- и киноэкранов все 1970-80 годы. И когда сталкиваешься с подобными рецидивами «совка» у Спилберга, гадливо и совестливо становится на душе. У человека, мало-мальски знакомого с американской историей, фильм вызывает недоумение, так как тема отмены рабства не была поводом Гражданской войны и возникла только к ее середине. Зачем нам эта, скорректированная с «darling Party Line», лапша на ушах?

Подобный «бек ин Юэсэса» всплывает в самых неожиданных омутах голливудского киноморя. «Аватар», если временно не обращать внимания на стереографию и немыслимую дороговизну, вполне мог быть снят на какой-нибудь студии им. Довженко в качестве «Подземелья ведьм-2». Собственно, таким и мог быть советский кинематограф, если бы деньги, потраченные на помощь псевдопросоветским режимам, пошли бы вместо этого на его развитие.

Что же происходит? Возможно, не в случае безнадежного спилберговского «Линкольна», а в случае тарантиновского «Джанго» новый кинематографический язык просто несовместим с любой заявкой на серьезность темы. После просмотра мною всех вышеперечисленных фильмов за январь этого года, добрячка-судьба подкинула мне неожиданный подарок, видимо, чтобы я не окончательно разочаровался в «важнейшим из искусств». Это анимация «Ранго» режиссера Гора Вербински 2011 года. В отличие от Джанго, черного и отягощенного всеми траблами своего состояния, Ранго прогрессивно зелёный. «Зеленый» – это даже не «голубой», или «красно-коричневый». Этот цвет несёт совершенно новую гендерную или идейную нагрузку. Цвет делает героя адекватным киноязыку, настолько выходящим за рамки реальности, что «зеленому» можно все. В том числе сделать хамелеона настолько близким сердцу зрителя, что хочется перефразировать классика: «Мы метим все в хамелеоны». Эволюция Джанго уныла как карьера справоросса, ставшего единороссом. Ранго же из фактически неодушевленного заключенного террариума становится героем, победителем банковской системы, хозяином нового дивного мира, построенного хоть и по человеческим законам, но живущего по своим, виртуальным канонам «гринсплуатейшна». Так и хочется прилагательное «освобожденный» приладить Ранго, а не Джанго…

Хотя тема освобождения от реальности путем ухода в виртуальность прослеживается ещё с мультипликационного кинофильма «Кто подставил Кролика Роджера», тогдашний кинозык был слишком беден технически для подобного прорыва. Сейчас, с появлением 3D-анимации и прочих прорывных технологий, форма может слиться с содержанием. Правда, если голливудские мастера культуры позаимствуют бесстрашие у Ранго. Пока Ранго просто хамелеончик, освободившийся от условностей реальности, но надеюсь, что очень скоро он станет неким большим, кому пока нет имени. И тогда можно будет снова любить американский кинематограф.


0